Достаточно провести полчаса в любом пространстве, где обсуждают отношения, чтобы услышать готовый словарь. Бывший — нарцисс. Начальница — абьюзер. Мать — газлайтер. Подруга — токсичная. Слова, которые ещё пятнадцать лет назад жили в клинических руководствах и кабинетах специалистов, сегодня стали бытовыми ярлыками, доступными каждому и применяемыми мгновенно.
На первый взгляд это движение выглядит как прогресс. Люди стали разбираться в психологии, научились распознавать вредные модели поведения, перестали терпеть то, что раньше терпели молча. Отчасти это правда, и хорошо, что это правда. Но у этого явления есть и обратная сторона, которую стоит рассмотреть — спокойно, без обличения, потому что в ней есть кое-что важное о том, как мы устроены.
Что делает диагноз в адрес другого
Начнём с простого наблюдения. Когда человек говорит «он нарцисс», происходит несколько вещей одновременно, и только одна из них — описание другого.
Первое и самое очевидное: ярлык завершает мышление. Пока я думаю «я не понимаю, почему он так со мной поступил, мне больно, я в растерянности» — я нахожусь в открытом, мучительном, но живом состоянии. Как только я говорю «он нарцисс» — всё встаёт на места. Вопрос закрыт. Поведение объяснено. Думать больше не о чем. Диагноз действует как обезболивающее: он прекращает невыносимую работу непонимания.
Второе: ярлык распределяет роли. В формуле «он абьюзер, я жертва» расставлены все позиции. Один — источник зла, целиком и полностью. Другая — пострадавшая сторона, без остатка. Это деление приносит огромное облегчение, потому что снимает с меня самый трудный вопрос, который только может встать перед человеком в болезненных отношениях: а что во всём этом моего? Какова моя роль? Почему я осталась? Почему выбрала именно его? Почему это уже не первый такой человек в моей жизни?
И третье: ярлык переводит частное в клиническое. «Он меня обидел» — это про нас двоих, про конкретную боль в конкретных отношениях. «Он нарцисс» — это уже про диагноз, про категорию, про объективную данность. Личная обида получает статус медицинского факта. И вместе с этим статусом — неоспоримость.
Почему это так соблазнительно
Я хочу быть точной: я не говорю, что люди, использующие эти слова, заблуждаются или ведут себя дурно. Я говорю о том, что у этого языка есть психологическая функция, и функция эта — облегчение.
Жить в непонимании тяжело. Признавать собственную роль в том, что причинило боль, ещё тяжелее. Удерживать сложную картину, в которой другой человек одновременно причинил вред и не является монстром, в которой я пострадала и при этом в чём-то участвовала, — это требует психической работы, на которую не всегда есть силы, особенно когда больно прямо сейчас.
Ярлык избавляет от всей этой работы одним движением. Поэтому он так соблазнителен. Он предлагает то, чего психика в момент боли хочет больше всего: определённость, невиновность и завершённость. Понятно, кто виноват. Понятно, что я ни при чём. Понятно, что думать больше не надо.
Проблема в том, что всё, что приносит облегчение, не обязательно ведёт к пониманию. Чаще наоборот.
Что теряется
Когда другой человек определён как «нарцисс» или «абьюзер», вместе с облегчением исчезает кое-что ценное.
Исчезает он как живой человек со своей историей. Нарцисс — это не человек, это категория. Категории не из-за чего жалеть, не в чем понимать, не о чем горевать. Удобно — но за этим удобством пропадает реальная сложность реального человека, который, скорее всего, не был ни целиком злодеем, ни просто диагнозом, а был кем-то, кого вы когда-то выбрали, любили, к кому тянулись по причинам, которые тоже стоило бы понять.
Исчезает мой собственный вклад. И это самая дорогая потеря. Потому что именно в моём вкладе — не в вине, а во вкладе — лежит то единственное, что я могу изменить. Другого человека я изменить не могу. Свой паттерн выбора, свою готовность терпеть, свою роль в динамике — могу. Но только если позволю себе их увидеть. Ярлык «он абьюзер» закрывает этот обзор наглухо: если всё дело в нём, то во мне ничего менять не нужно. А значит, велик шанс встретить следующего «такого же» — и снова не понять, почему.
И исчезает возможность чему-то научиться. Болезненные отношения, как ни странно это звучит, несут в себе информацию о нас. О том, что мы готовы принять за любовь. О том, какие фигуры из прошлого мы ищем в настоящем. О том, где у нас слепое пятно. Эту информацию можно прочитать — но только если не закрывать книгу на первой странице словом «нарцисс».
Когда ярлык всё-таки уместен
Здесь важно не свалиться в противоположную крайность, потому что у неё есть опасные последствия.
Существует реальное насилие. Существуют люди с тяжёлыми расстройствами личности, отношения с которыми действительно разрушительны и из которых действительно нужно уходить, не занимаясь самокопанием. Существуют ситуации, в которых вопрос «а что здесь моего?» неуместен и даже жесток — потому что жертве физического или систематического психологического насилия не нужно искать свою вину, ей нужно в безопасность.
Различение здесь принципиальное. Иногда называние вещи своим именем — «это насилие», «это недопустимо», «мне нужно уйти» — не закрывает мышление, а наоборот, впервые его открывает. Для человека, которого годами убеждали, что он всё придумал, слово, наконец называющее происходящее, бывает спасительным. Это не та ситуация, о которой я говорю.
Я говорю о другом — о массовом, повседневном использовании клинических терминов как способа не думать. Разница между этими двумя случаями проходит по простому водоразделу: ярлык открывает дальнейшее исследование или закрывает его? Помогает увидеть больше — или позволяет не видеть ничего, кроме чужой вины?
Что можно делать вместо
Если за всем этим стоит вопрос «а как тогда?», то ответ не в том, чтобы запретить себе слова, а в том, чтобы не давать им завершать процесс раньше времени.
Вместо «он нарцисс» можно попробовать описать, что конкретно происходило. Что он делал. Что вы при этом чувствовали. Что делали вы в ответ. Описание конкретного поведения вместо наклеивания категории удерживает картину живой и оставляет в ней место для всех её участников, включая вас.
Вместо вопроса «кто виноват» можно задать вопрос «что здесь повторяется». Это уже не первый человек, рядом с которым вы чувствуете себя так? Эта динамика вам откуда-то знакома? На кого из вашего прошлого он похож — или, наоборот, демонстративно не похож? Эти вопросы не снимают с другого ответственности за его поступки. Но они возвращают вам то, что ярлык забирает, — способность что-то понять и, значит, что-то изменить.
И, может быть, самое трудное: можно позволить себе побыть в непонимании чуть дольше, чем хочется. Не торопиться закрывать болезненный вопрос готовым диагнозом. Потому что в этом непонимании, каким бы мучительным оно ни было, гораздо больше шансов на что-то настоящее, чем в облегчении, которое приносит ярлык.
Чужой диагноз почти всегда говорит о том, кто его ставит, не меньше, чем о том, кому он поставлен. И это не упрёк. Это, если присмотреться, хорошая новость: то, что в наших руках, — всегда про нас. А значит, всегда поддаётся работе.